Выругавшись, Конан обнажил меч.

— Кром! Она живая!

Дрогнули длинные черные ресницы, глаза раскрылись и взглянули на киммерийца — темные, манящие, магические. Конан лишился дара речи.

Она изящно приподнялась, не сводя с мужчины глаз.

Конан с трудом пришел в себя и, облизнув сухие губы, проговорил:

— Так ты… вы…, Йелайя?

— Я — Йелайя!

Голос звучал, как дивная музыка. Конан смотрел на нее с изумлением.

— Не бойся! Я не трону тебя, если ты выполнишь мою волю.

— Как умершая женщина может ожить столько веков спустя? — спросил Конан.

Она подняла руку в царственном жесте.

— Я — богиня. Тысячу лет назад меня поразила кара высших богов, сидящих по ту сторону света. Во мне умерла смертная женщина, божество же мое не умрет никогда. Я пролежала долгие века, чтобы пробуждаться здесь каждую ночь и устраивать приемы с призраками прошлого. Человек, если ты увидишь все это, погибнет твоя душа! Беги же прочь! Я повелеваю тебе! Иди!

Голос ее стал тверд, тонкая рука указала прочь.

Конан, сузив глаза, вложил меч в ножны, но не повиновался приказу. Он шагнул к ней, словно привлеченный силой ее красоты. Без единого слова он сгреб ее в свои медвежьи объятия.

Йелайя завопила совсем не похожим на божественный голосом.

Затем послышался треск рвущейся ткани, когда он одним махом сорвал с нее юбку.

— Божество! Умора! Ха!

В его словах прозвучало презрение. «Принцесса» продолжала бесполезные попытки вырваться из железных лап Конана.

— То-то я смотрю, отчего это вдруг принцесса Алкменона говорит с корентианским выговором. Я сразу узнал, кто ты и откуда. Ты не божество, нет, ты — Муриела, танцовщица Зардхеба Корентианского. Я запомнил эту серповидную родинку на бедре, обнажившемся, когда Зардхеб бичевал тебя. Божество! Ха!