- Не бойтесь, сэр! За один рейс двух катастроф с человеческими жертвами не бывает! Сидите спокойно, сэр!

- Я не боюсь, капитан, - оскорбленно ответил Эдгар, мрачнея лицом и темнея взглядом. - Потеряв жену, я научился ничего и никого не бояться, да будет вам об этом известно. - И вздрогнул, когда резко и пронзительно, с каким-то остервенением и страстью вскрикнул гром. Это не был удар, и это был такой удар, что капитан перекрестился вторично, а Эдгар успокоился: он доверял людям верующим.

Дождь и ветер исхлестали Эдгара до боли, до стона. Он подумал о том, что спустя три-четыре недели ему придется возвращаться домой тем же путем и на этом пути, наверное, встретятся штормы, бури, ураганы, напасти, - в такой именно .последовательности перечислял некий писатель непогоду на море, под напастью подразумевая, очевидно, нечто, подвластное судьбе и потому лишенное точного наименования. Эдгар вспомнил француза, представил его лицо и мелко, суеверно перекрестился, моля бога отвести от него, бедного, несчастного поэта, слепо карающую руку.

Продрогший, теряющий сознание от усталости физической и чувства страшного, одиночества, Эдгар спустился в трюм, где жили матросы. Он попросил вина. Ему поднесли оловянную кружку рома.

- Я очень несчастен, друзья, - поблагодарил Эдгар чистосердечным признанием в том, о чем люди не любят откровенничать. - Когда я с подчиненными кому-то людьми, мне становится легче. Я чувствую себя человеком подчиненным даже в присутствии не моего начальства, а мое начальство - бог и судьба.

- Зато уж и начальники! - сдержанно посмеиваясь, проговорил старый матрос с рассеченной верхней губой, с вырванной в драке ноздрей. - Не подкупишь, не задобришь!

- Зато они подкупают нас, - многозначительно, оглядываясь по сторонам, заметил Эдгар, пугаясь того, что вдруг само собой сказалось. - Подкупают желанием уверить нас в том, что без них ничего невозможно поделать, что они, действительно, начальники.