Его выручать тебе надо скорей!
Он болен и ныне как будто в аду — Знахарки две лечат его на беду!
Две «мудрые» бабы пришли из селенья, Не столько умны, сколь сильны от рожденья.
От их врачеванья совсем ему плохо.
Спеши, чтоб успеть до последнего вздоха!
Спасай Каролинуса!
Спасай Каролинуса!
Спасай Каро…
— Хорошо! Я уже все понял! — огрызнулся Джим, так как чайник, похоже, собирался бесконечно петь: «Спасай Каролинуса!»
Чайник затих. Уже после того как он замолчал, небольшое облачко пара вырвалось из его носика, но совершенно беззвучно. Медные бока чайника, казалось, засветились — с извинением и немым укором. Непонятно почему, Джим почувствовал себя виноватым перед чайником за свою вспышку.
— Извини, — не задумываясь, сказал он.
— Дурачок! — Энджи снова с чувством обняла его. — Это всего лишь чайник. Ему не понять твоих извинений.
— Наверное, ты права. — Джим почувствовал холодок в желудке. — Но, похоже, Каролинус болен, и его лечат шарлатаны, которые думают, что помогают ему встать на ноги. Этому вполне можно поверить, такое постоянно происходит то тут то там. Я должен прямо сейчас отправиться к нему.
— Мы оба отправимся к нему прямо сейчас! — сказала Энджи. — И разве чайник не пропел, что эти женщины сильны? Я думаю, нам стоит взять с собой нескольких вооруженных людей. Теолаф!
Оруженосец Джима отделился от стены и вышел вперед:
— Да, миледи? Милорд?
Теолаф являлся самым необычным оруженосцем — до того как Джим возвел его в этот ранг, он был всего лишь латником и командовал стражей замка. Над броней доспехов, закрывавших его тело, возвышалось темное лицо, увенчанное копной седеющих волос, хотя ему было немногим за тридцать, а шрам на лице придавал ему вид бывалого человека.
— Подбери восемь латников, вы поедете с нами, — приказала Энджи. — Проследи также за лошадьми и прочими приготовлениями. Мы выезжаем немедленно. — Энджи взглянула мимо него. — Соланж! — позвала она. Кухарка замка, высокая женщина, которой было далеко за сорок и в которой имелось фунтов пятьдесят лишнего веса, хотя, похоже, большая часть этого веса приходилась на мускулы, отошла от стенки. Ей с трудом удавался реверанс, и она изобразила нечто вроде книксена: