Ночь была безвидна и тиха, лишь едва потрескивали поленья, да слабо мерцал огонь костра.

Показалось? Все же целый день на ногах… Показалось! Да и кто осмелится тут объявиться, если во дворе отдыхает добрый десяток гвардейцев первого и единственного отныне и на многие годы императора — истинного владыки Поднебесной, что покорил непокорных и объединил разъединенных, собрав под своей рукой все чаемые земли?

Лю засунул копье за пояс сзади, благо длина древка позволяла, осмотрелся еще раз, затем достал из-за пазухи тряпицу с вяленым мясом, рванул зубами кусок и медленно двинулся вперед, жуя на ходу.

Во флигеле стояла непроглядная темень. Десятник обошел помещение кругом: неровный свет факела то и дело выхватывал из мрака теснившиеся у стен плетеные короба, в которых хранились книги. Коробов было много. И даже слишком много для такой захудалой усадьбы.

Книжник Фэй лежал связанным почти у самого входа и внимательно наблюдал за перемещениями десятника. Он был совершенно спокоен. Его лицо, худое и бледное, в свете факела казалось высеченным из молочного нефрита, а глаза, озиравшие Лю с непонятной настойчивостью, сверкали, точно пестроцветная яшма в лучах солнца.

— Что ж господин книги для осмотра сам не выдал? — десятник посмотрел на пленника сверху вниз. — Указов не соблюдает или же крамолу таит?

— В глуши живу, — отвечал Фэй, — отшельником, а новости к нам поспешают медленно.

— Стало быть, знать ничего не знал? — усмехнулся Лю и откусил еще мяса. — И ведать не ведал?

— В глуши живу, — стоял на своем Фэй.

— Слово владыки для всех священно, — прожевав мясо, сказал, как отрезал, Лю. — «Аще кто за тридцать ден не истребил все крамольные книги, тот да будет клеймен и на строительство Великой стены выслан», — процитировал он многократно слышанные строки указа. — Плохи твои дела, господин Фэй… как там тебя?