Вдоль дороги стали попадаться неопрятные придорожные лачуги, в которых можно купить артишоки, клубнику и всякое такое. Фары высвечивали противные, написанные от руки вывески.

— А у Сюзан в то время были нелады с тобой, вот она и решила съездить проветриться. И она говорит, что Костиган ей действительно понравился. Но ей не хотелось забывать тебя совсем, поэтому она звонила тебе, а ты писал ей письма и разговаривал. Она не забывала тебя, но при этом держалась поближе к Костигану.

На правой обочине шоссе возник зеленый знак. На мгновение фары высветили сияющие буквы: «Мост Сан-Матео. 5 миль».

— А вот Костиган чего-то дергался. Хотел жить с ней вместе, но Сюзан сказала «нет». Он спрашивал: «Почему ты не бросишь этого голодранца из Бостона?» — а Сюзан отвечала: «Да потому, что я его люблю», а Костиган: «Как ты можешь любить одновременно и его и меня?» — а Сюзан: «Не знаю», — вот так они и проводили время в обществе друг друга.

— Мне кое-что известно об этом, — сказал я.

— В общем, она не могла вернуться к тебе и бросить Костигана, но также не могла позволить ему жить с ней. Поэтому в конце концов честно призналась себе: «Я, видимо, совершенно свихнулась», — и отправилась к психиатру.

Хоук рассказывал все это приятным бархатистым голосом, словно речь шла о братце Кролике и терновом кусте.

— Тогда я сказал ей: «Сюзан, да ведь ты сама психиатр», а она мне: «Знаю» — и качает головой. В общем, — повторил Хоук, — она пошла к психиатру...

— Упомянула, к кому именно? — спросил я.

— Нет, — сказал Хоук. — Но психиатр помог ей понять кое-какие проблемы. Тогда она начала отдаляться от Костигана, а тому это не понравилось, и он принялся наведываться к ней когда ни попадя. Даже когда она просила его этого не делать, он все равно приходил к ней на квартиру: у него был ключ. Даже когда она говорила, что хочет побыть одна и во всем разобраться. Наконец она сказала, что если он не успокоится, то она переедет в другое место, а он ответил, что ни в коем случае не допустит этого.