Когда после очередного тоста трое слуг принялись разливать по тарелкам дымящуюся уху, Лайам решил воспользоваться воцарившимся на это время молчанием и спросил:

— Прошу простить, что занимаю ваше внимание, любезный эдил, но не могли бы вы в двух словах обрисовать ваш взгляд на историю с чародеем?

— А? Что? — вскинулся Куспиниан и озадаченно отстранил руку слуги, собиравшегося подлить вина в его кубок. — С каким таким чародеем?

— С тем, что умер на постоялом дворе.

Судя по изученным Лайамом документам, этого чародея нашли в своей спальне мертвым, причем на теле покойного никаких следов насилия не имелось. Однако гримаса, застывшая на лице мертвеца, была столь ужасна, что обнаруживший труп человек упал в обморок и его едва откачали.

— Эге, квестор, так вы, никак, говорите о деле?

Лайам помедлил, стараясь сообразить, не свалял ли он дурака, и осторожно ответил:

— Да… с вашего позволения.

— Сегодняшним вечером, квестор, мы не разбираем дела, — заговорил терпеливо эдил, словно увещевая расшалившегося ребенка. — У нас для того будет довольно времени завтра. Кстати, откуда вам стало известно об этой истории? Особо тяжкие преступления — это хлеб квестора Проуна.

«Особо тяжкие преступления? А было ли тут преступление вообще?»

— Квестор Проун сам дал просмотреть мне бумаги по этому делу…

— На этот раз особо тяжкими преступлениями займется наш новый коллега, — пробурчал Проун, выхватывая из серебряной хлебной корзинки булочку и обмакивая ее в суп.

Глаза Куспиниана беспокойно забегали, потом остановились на госпоже Саффиан.

— Это действительно так?

Председательница ареопага с неохотой оторвалась от еды. Спокойствие, с которым она игнорировала возникшее за столом напряжение, восхитило бы Лайама, не будь он главным зачинщиком того, что происходило.