- Хорошо. - Сид взглянул на потолок, не свидетельствовавший о недавнем ремонте. - Излагаю: я знаю итальянский, французский, немного немецкий и польский. Рисую, пою, танцую, ворую, люблю гонять на мотоцикле и без ума от лошадей... Что касается морали - я полное ничтожество. Из меня выбили мораль, вернее, я блевал нравственными принципами после каждого столкновения с реальностью... До чего ж противно изрыгать "благородство", "честность", "любовь"... - Сид нервно рассмеялся, показав безупречные зубы. - Наверно, я родился с этими атавистическими придатками - наследие родителей-гуманистов. Оно выходило из меня с кровью... Послушай, Арчи, забавная историйка, имеющая непосредственное отношение вот к этому. - Он пощупал разбитый подбородок.

- В прошлом году я махнул с дружком в Гренато. Это такое местечко на берегу озера, где отдыхают приезжающие со всего света богатые дамы. Очень богатые и одинокие. Мой приятель Фредди танцевал один сезон в ресторане "Феникс" и здорово подзаработал на романах с любвеобильными леди. Я поехал с намерением устроиться платным партнером в дансинге. Жиголо... "Вери бьютифул жиголо", - сказала мне очаровательная фрау, на которую я потратил целый вечер. Не знаю, может Грета и годилась мне в бабушки, только такой породистой красоты я никогда не видел: нос с горбинкой, царственная седина, а глаза! Глубокие, маленькие, острые и синие... Я спросил, могу ли нарисовать портрет. Дама рассмеялась и пригласила меня к себе. Она занимала люкс в самом шикарном отеле...

В Германию я уехал вместе с Гретой. Она стала моей патронессой, подругой, любовницей, наверно, отчасти матерью, которой мне, как оказалось, очень не хватало. У вдовы имелся отличный особняк, а в нем потрясающая библиотека. А ещё - луга, конюшня и кабинет с окном, выходящим на реку... Наверно, я идиот, но однажды зимним вечером, проболтав с Гретой у камина о своей жизни, я разоткровенничался до самого донышка и, кажется, даже лил слезы.