Народ Ноттингемшира празднует окончательную победу весны над зимой, денек выдался теплым и солнечным, как будто нарочно созданным для майских забав, и стрелки из Шервудского леса беззаботны и веселы. Они болтают и поют (чаще всего фальшиво), а иногда от избытка сил принимаются бороться друг с другом, как разыгравшиеся щенята. Если же кто-нибудь из них начинает вертеть палку, лучше не подходить к нему ближе, чем на пять шагов. Я вовсе не рвусь получить сегодня еще несколько шишек и ссадин в придачу к тем, которые у меня уже есть.

Все стрелки из Шервудского леса — «волчьи головы», за поимку любого из них шериф заплатил бы щедрее, чем за уши убитого волка, но что с того? Они идут на праздник, беспечнее любого сокмена или виллана, избавившегося в этот день от тяжкого труда. Только Дикон по кличке Барсук остался в надежном лесном логове, да еще Кеннет Беспалый.

Дикон разучился веселиться в тот день, когда стражники сожгли его дом во время сбора «саладиновой десятины»[2] и убили его жену. А Кеннет Беспалый, которому отрубили три пальца на правой руке за убийство королевского оленя, никогда не любил «бесовских игрищ».

Что ж, может, празднование майского дня и впрямь пошло от бесов! От тех стародавних дней, когда свет Христова учения еще не воссиял над Британией, когда бритты и скотты плясали свои языческие пляски под флейты и рожки, а старые боги, объявленные потом вне закона, в неистовых буйных танцах чертили на лужайках «ведьмины круги».

Но стоит ли бояться языческих игрищ тем, кто сам стоит вне закона?

И шервудские стрелки, пройдя через буковую рощу, присоединяются к жителям деревни Руттерфорд, собравшимся возле разукрашенного майского дерева за деревенской оградой. А вместе с аутло[3] из Шервуда в праздничную толпу вливается Джон Литтл.

Как же, черта с два мне удалось в нее «влиться»!