это задело меня только сейчас. Я это понял, и мое место не в

шезлонге. Но я еще очень молод. Мне надо учиться и приобретать

знания. А войны кончатся. Может быть, и не доживу я до последней

страшной битвы, но, может быть, она уже совсем рядом, и с последней

войной исчезнет несправедливость. Народы всех стран будут строить

коммунизм. Я всегда буду в первых рядах их. Вот я весь. Весь перед

тобой. Может быть, я не совсем так сказал, как хотел, но я сказал

искренне.

P. S. Не показывай это письмо никому. Разве что только папе. Но

никому больше - оно для тебя.

Перечитываю это сумбурное, трогательное, пророческое письмо... "Читаю с тайною тоскою и начитаться не могу". Наивно? Да, но и прекрасно. Завязь жизни наивна в своей откровенности. Незрело? Конечно. Но избавь нас бог от ранней зрелости, если она несет успокоенность, равнодушие, эгоизм. Пусть живет в мире такая незрелость, это весеннее смятение чувств и мыслей...

Он и не подозревал, как близка была та страшная битва, которую ему не суждено было пережить.

Экзамены он, несмотря на хандру, сдал успешно. Может быть, к лету и хандра прошла.

Шли памятные людям нашего поколения последние предвоенные дни.

Рига, 22 июня 1941 года

Дорогая мама! Все благополучно. Твое письмо получил уже давно, а

вчера или позавчера - другое. В плавание мы, наверное, не пойдем

никуда. Главное, что я тебя прошу, - это не волноваться за меня.

Поцелуй от меня горячо любимого папу. Не волнуйтесь и не беспокойтесь

за меня. Здесь пока все спокойно.

P. S. Ты видишь, как я пишу. У меня на работе загрубели руки, и

я совсем разучился писать.

Очень он постскриптумы любил. В иных письмах по два, а то и по три.

Вечные, никчемные, но неизбежные слова; не беспокойся, мама. Мамы созданы, чтобы беспокоиться за сыновей. Особенно когда сыновья под бомбами. Рига пала 1 июля.