Мишино письмо, написанное карандашом, теперь наполовину стерлось. Его надо было расшифровывать, как древние письмена. Мать получила письмо в эвакуации, в Омске, в начале 1943 года. Оно было в пути более года, дошло, как говорится, подобно свету потухшей звезды. Лучше сравнения не подобрать.

14 декабря 1941 года

Дорогая мама! Делаю последнее усилие связаться с тобой. Мои

письма к тебе, по-видимому, не доходят до тебя и от тебя я ничего не

получаю. С работы уволили, в техникуме отчислен, так как работал.

Живу на карточки III категории, иждивенческие. Пока жив и здоров, что

будет дальше - не знаю. Полон мыслью о доме, о тебе и о папе. Делаю

все усилия, чтобы уехать из Ленинграда. Это сейчас очень трудно.

Подробности все - когда приеду домой. В двух словах - ты снова

найдешь сына, но уже не прежнего, а такого, который почувствовал

жизнь, который пробовал жить самостоятельно, но слишком рано. Это

пошло ему на пользу, и тебе, и папе. Возможно, увидимся еще до

окончания войны.

Это письмо пришло, когда мать уже знала, что Миша пропал без вести. Она не взглянула на дату, и безумная радость потрясла ее до обморока. Страшная, обманная радость...

Не надо объяснять, что такое были иждивенческие карточки в Ленинграде в декабре 41-го. Немного отсрочить смерть. С иными иждивенцами делились работающие родственники, у кого-то были жалкие, но запасы. У Миши не было ничего. Ни карточек, ни запасов, ни денег, хоть они тогда мало что значили.

Деньги ему посылали родители из Омска. Вернее посылали Ганецким для него. И здесь я сталкиваюсь с вещами, о которых трудно писать. Почему-то в январе 1947 года, когда я был у Ядвиги Петровны, я этого не знал. То ли Мишина мать не понимала смысла документов, то ли не хотела со мной делиться подозрениями. Эти затертые клочки бумаги военных лет я рассматриваю лишь теперь.