Фарасса злобно скривил губы, и потянулся к чаше из округлой розовой раковины, напоминавшей женскую грудь в паутине из чеканного серебра; вино забулькало в его глотке. Выпив, он грозно покосился на старого слугу-шилукчу, скорчившегося на коленях рядом с циновкой для трапез, и тот поспешил наполнить вместительный сосуд. Затем его дрожащие руки подвинули господину блюдо с белым мясом из грудки керравао, огромного индюка, нарезанным тонкими ломтями и проложенным маисовыми лепешками. Мяса и лепешек было много; за утренней трапезой глава братства глашатаев и лазутчиков ел, как оголодавший кайман, а пил и того больше. Фарасса потянулся к небольшому обеденному дротику с зазубренным наконечником, подцепил кусок и принялся жевать.

Его крепкие зубы рвали мясо с такой яростью, словно то была плоть сыновей Дираллы, а сам он превратился в пигмея из непроходимых южных джунглей, которые, если верить слухам, являлись отъявленными людоедами. И хотя Фарасса вкушал не человеческую печень, а мягкую птичью грудку, мысли его, когда он вспоминал о Дженнаке и Джиллоре, становились думами ягуара, затаившегося в лесных дебрях. Сегодня он размышлял о смертоносном яде тотоаче, о громовых шарах, доставленных ему из Коатля, о метких стрелках, водившихся среди его лазутчиков, о душителе-атлийце, томившемся в Доме Страданий; он раздумывал об убийстве.

Убийство? Утроба каймана, кто говорит про убийство! И кто из его лазутчиков, даже самых жадных, верных и преданных, рискнул бы поднять руку на светлорожденного! Лишь последний недоумок, ничтожный помет черепахи, плевок Одисса, замыслил бы такую глупость! Среди Великих Очагов принято иное – уничтожают не человека, а его сетанну, честь, и тогда человек сам умирает… Для людей благородных – тем более для светлорожденного наследника – сетанна значит нечто большее, чем жизнь.