Заняли какие-то немецкие окопы. Начали стрелять по каким-то там целям. Мясорубка была страшная. Пошли в атаку, а с правого фланга — пулеметная засада. Стали по нам бить, еще бы немного, и весь батальон бы полег. Я под этим сильным огнем поднял роту в атаку, в штыки, спас фланг, и мы уничтожили пулеметы. Тут я навсегда понял, что, самое худшее, что может быть на фронте — это пехота: от тебя ничего не зависит, ты обязан подниматься под пулеметный огонь и идти вперед. Наверное, другие рода войск так не думают, но меня не переубедить.

Приехал командир полка, Шестопалов, из советских. Ему, наверное, доложили, как дело было. Ну вот, он говорит: «Ты теперь обстрелянный, ну вот теперь иди, ротой командуй». Там уже, наверное, осталось человек двадцать или тридцать. Через несколько месяцев мне уже сообщили, что повышен в звании старший лейтенант. Я не думаю, что был идеальным ротным командиром. Но после командования стрелковым взводом, приказ принять под командование роту — я воспринял без особого страха. Тем более, что в роте, из-за постоянных потерь никогда не было больше сорока человек. И всегда на заднем плане мысль «На тебя смотрят солдаты. Держись достойно. Не позорься!»

Дивизия в первых боях понесла тяжелые потери, в строю осталось только 20 % личного состава. Ее даже отвели на переформирование. Там много чего происходило весной и летом 1943 года. Станицы Славянская, Киевская… После Курской дуги, это уже осенью, наша дивизия не знала, что такое «затишье» или недолгая передышка в боях. Постоянное, непрерывное наступление, очень большие потерями. Осенью 1943 г меня в первый раз ранило. Рядом разорвался снаряд, меня взрывной волной выбросило из окопчика, один мелкий осколок попал в ногу, а другой срезал кожу на лбу, но внутрь не прошел. Отвезли в санбат, но через три дня я оттуда сбежал назад в полк.

Я вообще удачник. 7 раз ранен. 5 из них в ВОВ и ни одного тяжелого. На меня пальцами показывали. Обычно, максимум, на что пехотинец мог рассчитывать, это три атаки.