Марина смеялась.

– Милиция? – Санёк беспокойно завертел головой. Перед глазами плыло.

– Ну шо, вродь оторвались. – Зависнув над насыпью из ржавых железяк, бомж меня отпустил.

Я ударился плечом и скатился на кучу полиэтиленовых пакетов, из которых тут же посыпался всякий хлам. Старик хлопнулся рядом, отчего пара пакетов лопнула, обдав нас канцелярской мелочью: пластиковыми скрепками, обрывками скоросшивателей да использованными шариковыми ручками.

– Чё нас всё время преследуют? – Я потёр ушибленное место.

Бомж хмыкнул.

– Шо-шо… не любять свободных людев, ясно шо.

– Почему?

– Тот, кто твёрдо стоит на ногах, тяжёл на подъём, – философски изрёк старик.

Покряхтывая, он начал спускаться на утоптанную поверхность мусорного слоя. То тут, то там торчали из-под ног рваные стаканчики, размочаленные книги, смятые коробки из-под сока. Бомж покрутил носком своей безразмерной кедины.

– А мы зато вон как могём, – с гордостью произнёс он почти без сипа, но тут же согнулся в приступе жуткого кашля. Он хрипел и перхал, выдавливая из себя мокроту, корчился и давился.

– Не понял, – сказал я, когда он, устав, замолчал, повалившись лицом в какую-то кофту без рукава.

Он махнул рукой, не поднимая головы, и затих. Я сполз к нему, сел рядом. Кругом стояла первозданная тишина, нарушаемая лишь приглушёнными шорохами – то падал в кучи, сползая по склонам к подножию, мусор, который перекидывали из бачков работяги в синей униформе. И эти шорохи столь органично вписывались в окружающий ландшафт, что казались свойством самой тишины.

– Я ничё не понял, – сказал я. – За что менты хотели меня схватить? Чё я не так сделал? Почему здесь все летают? Что за чушь?

Старик повернул голову, глянул на меня одним глазом, просипел, и мятая бумажка возле его рта колыхнулась: