– Видать, здорово ты приложился башкой к столбу, малой. Али всё ж таки с Луны свалился? Тяготеют. А мы нет. Ни к какому делу не тянемся. Вот и болтаемся тута, на свалке, по будмайданчикам шаримся да помойкам. Этих чув, мусорщиков? Пашут тута больше пяти лет. Вот шо значить заниматься делом! Хоть кол на голове теши – а они всё о мусоре. Кругом шо хошь может робытыся, они и не услышать.

Он тяжело перевернулся на спину и, заложив грязные руки за голову, уставился в небо.

– У меня батя алкоголик был, пьяница запойный, – хрипло произнёс он. – Так я сыздетства ни к какому делу не интересен. Из школы выгнали, дворником работал… мусорщиком вот иногда… нигде себя не нашёл.

Замолк и долго ничего не говорил. Устав ждать, я сказал:

– А я актёром был. Ещё в институте, когда в Таллине учился, сломался на одной роли. Всё мог играть, а любовь к больному брату не далась. Так и не раскрылся. Потом по театрам в Питере мыкался – везде давали роли второго плана, нигде не получилось развернуться. А я молодой. Красивый. Девушек люблю. Денег нет. Славы нет. Какого хрена? Пошёл на завод сначала. Хорошо зарабатывал. Потом туда, сюда… деньги есть, а радости никакой. Работы, работы… всё уже не помню. Сейчас вот устроился – мебель делаю. Зарабатываю прилично, музыкальный центр купил, диван новый, телевизор большой…

Бомж приподнялся на локте, подмигнул:

– Надо обмыть это дело. Будешь?

Шорох мусора за насыпью смолк, работяги начали переговариваться вполголоса; послышался скрежет, глухой алюминиевый звон. Вытащив из кармана пальто гранёную пробирку, старик царапал по сургучу обломанными ногтями.

– Мож, горлышко отбить? – предложил я.

– Та ты шо, с Луны свалился? – вскинулся бомж и прикрыл бутылку локтем. – Актёр… Видали мы таких актёров. – Он с подозрением уставился на меня. – Небось и верно свалился? – сипло спросил он. – То-то смотрю – и балакаешь ты как-то смурно, и мысли у тебя липкие, не как у свободных людей?