Омельчук довез Чадова до гостиницы, устроил в "люксе" и через два часа, как договорились, прислал машину, чтобы доставить Николая Константиновича на завод...

- За встречу, Коля! - густой баритон Омельчука стелился бархатом.

Он достал из своего директорского стола - полированного монолита - два изящных хрустальных бокальчика, налил в них из бутылки, усыпанной росписью и звездами, коричневатой, с искорками, жидкости и пододвинул Чадову блюдце с тонкими, как часовые колеса, кружочками лимона.

Директорский кабинет был невелик, скромен по обстановке, без традиционного стола-перпендикуляра. Стены спокойного салатного цвета, невысокие панели, хранящие под светлым лаком слоистую фактуру дорогой древесины.

Что-то знакомое привлекло вдруг внимание Николая Константиновича: там, где стены и потолок соединял незатейливый витой валик, симметрично, справа и слева от стола Омельчука виднелись крохотные треугольные шляпки. Как будто подстраховали валик, чтоб не упал, и вбили туда-сюда по гвоздю.

Похожие треугольники - датчики когда-то они изготовляли в своей трансформаторной...

- Ах, Коля, Коля! - ворковал Василий Игоревич, мягко прохаживаясь по кабинету. - Помнишь, пришли мы сюда желторотыми и что увидели? Зачуханный автосборочный заводишко, ржавую консервную банку... Но поработали мы, Коля, крепко поработали. Особенно за последние годы... Погляди-ка, - Омельчук нажал кнопку, и бесшумно поползли к углам кабинета тяжелые, как занавес в театре, муаровые шторы, закрывавшие витринное, во всю стену, окно.

Чадов поднялся и подошел к Василию Игоревичу, Несмотря на ранние зимние сумерки, отсюда, с высоты пятнадцатого этажа управления, отлично рисовалась панорама большого завода: корпуса, уходящие к темному горизонту белыми пунктирами заснеженных крыш, бетонные дороги и железнодорожные пути, залитые серебристым светом.