И вот случилось однажды, что закатил мессер Джан Баттиста очередной свой пир и позвал на него много знатных людей, а меж них и одного весьма знатного человека, звавшегося Убертино дельи Строцци, каковой мессер Убертино приходился ровесником мессеру Ручеллаи и даже был в числе его друзей. И вот, как водится на пиру, выпив без меры, стали они клясться друг другу в вечной верности и даже заплакали друг у друга на плече. И мессер Убертино сказал так:

«Друг мой Джан Баттиста, синьор Ручеллаи! Всеми ты почитаем в нашем городе, а мною в особенности, врагов у тебя нет, а если есть, скажи, я возьму людей, и мы сделаем с твоими врагами то, что сделал Самсон с филистимлянами. Одна лишь только вещь смущает меня, а именно твоя гордыня. Даже перед Господом нашим милосердным не желаешь склонить ты выи».

Засмеялся тут гордец мессер Ручеллаи и молвил так:

«Это не должно смущать тебя, любезный мой друг мессер Убертино, ибо сие суть не гордыня, а крепость духа. Приходит мне на память ночь перед одной битвой, когда явилось нам грозное и сулящее беду знамение — лев, терзающий ягненка. Но и даже тогда не смирился я перед волею небес, как смирились и убоялись остальные, и наутро повел своих людей в бой. И выиграли мы тот бой. Так о какой же гордыне ведешь ты речь, когда тут есть лишь одно — воля и выбор человека, выстоявшего против веления небес?» И вот вышло так, что хвастливые и кощунственные эти слова услыхал случившийся тут же на пиру некий монах из монастыря Монте-Оливетто по имени фра Каллимако. Подойдя к разговаривающим, обратился он к мессеру Джан Баттиста с такими гневными словами:

«Гордец и честолюбец, сейчас ты похваляешься, а потом что будешь делать, когда смерть придет? Молитву творить или похваляться? Молить о спасении, со слезами, с раскаянием, — или насаждать ересь, вносить смуту меж христианами? Подумал ли ты, Джан Баттиста, о спасении своей души? Или думаешь, что хоть единый дукат заберешь с собою в преисподнюю?» Радостно засмеялся тут на эти слова многогрешный мессер Джан Баттиста.