«Верно ты сказал, монах! — закричал он. — Будьте же, гости мои, свидетелями моим словам, а особенно будь свидетелем моим ты, любезный товарищ мой Убертино дельи Строцци! И ты, монах, внемли мне. Когда подойдет моя пора, заберу я с собою на тот свет этот золотой дукат!» Застыли тут гости, пораженные ужасом, а монах праведный, фра Каллимако, закрыл лице свое руками, скорбя об этой погибшей душе.

Весть об ужасной клятве распространилась по всему городу. Многие со страхом говорили о вчерашнем пире, а особенно страдал от расспросов любопытных мессер Убертино, каковой весьма неохотно отвечал на их расспросы и ссылался на то, что много выпил настоянного на пряностях вина из погребов мессера Ручеллаи и ничего не помнит. Ибо думал мессер Убертино, что в запальчивости совершил мессер Ручеллаи свою клятву и ныне так же сожалеет о ней, как сожалел о ней мессер Убертино. Но другие, бывшие на пиру, в противоположность означенному мессеру Убертино, охотно подтверждали эту новость, чем усиливали разносившиеся по городу слухи. Так-то вот флорентийские граждане, оторвавшись от дел, и гадали, чем кончится для мессера Джан Баттиста Ручеллаи громкая и горделивая его клятва.

И вскорости вышло так, что слег мессер Джан Баттиста, ибо многажды многие пиры стоили ему крепости тела, а крепость духа никак не помогла ему преодолеть недуг. Хоть был он мужчина видный и здоровый, стал он угасать так быстро, что вскорости совсем истаял и ослабел. И тогда, поняв, что наступила его пора, призвал он сыновей своих, Бернардо и Томмазо, и жену свою, монну Примаверу, и всех чад и домочадцев своих, и сказал им так:

«Вот я ухожу от вас и хочу исполнить свою клятву, данную мною тогда-то на моем пиру в присутствии высокочтимого синьора Убертино дельи Строцци, а равно остальных не менее высокочтимых синьоров, жителей нашего города. Итак, вложите в мою руку золотой дукат, а после впустите священника со святыми дарами».