— Что?

— Вы не рассчитываете, что мы в это поверим, не так ли? — подал голос Б.

— Скорее всего, не поверите, — признал я. — Хотя во что вы вообще верите?

— Вопросы задаем мы! — прошипел Б.

— О! — воскликнул я. — Зато я задаю риторические вопросы.

— Не умничайте, — посоветовал мне А. Стало быть, он не знал, что значит слово «риторические».

— Что вы сказали этому парню Юстэли? — спросил Б.

— Сказал, что он заблуждается. Он тоже мне не поверил, подумал, что я просто осторожничаю.

— А что он… — начал Б, но тут послышался звонок в дверь. Б мгновенно напрягся, и его правая рука нырнула под полу пиджака, к заднему карману.

— Расслабьтесь, — посоветовал я. — Вероятно, это какой-нибудь пацифист.

Я подошел к двери и открыл ее. А и Б следили за мной, как золотые рыбки в аквариуме за незнакомой кошкой.

Я оказался прав: пришел пацифист. Точнее, дорогая и близкая мне пацифистка, которая последнее время обстирывает меня, вечно теряя мои носки, моет посуду, приносит из забегаловки бутерброды, меняет простыни и помогает мне их пачкать. Моя Беатриче. Моя Изольда. Анджела Тен Эйк.

Как же прекрасна Анджела. И как великолепно одевается. И как благоухает. И как сияет! Вероятно, это единственная девушка к югу от Четырнадцатой улицы, от которой пахнет преимущественно мылом. Впрочем, она живет не южнее Четырнадцатой улицы, а южнее Центрального парка, на Южной Сентрал-Парк-авеню.

Анджела — дочь Марцеллуса Тен Эйка, промышленника, фабриканта оружия, который прославился своим вкладом в военные усилия Америки во времена второй мировой. Это он выпускал танк 10-10, который иногда называли «три десятки», или «три Т». Тот самый танк, из-за которого в 1948 году Конгресс по-тихому начал проводить специальное расследование. Оно ни к чему не привело, поскольку его быстренько прикрыли.

Любой психоаналитик мог бы сказать отцу, что оба его ребенка непременно станут враждовать с ним, когда вырастут.