У Холода кожа настолько же белая, насколько у Дойла — черная. Белая, как у меня самой. Но волосы у него такие, каких нет ни у кого: они серебряные, словно нити кованого металла. В элегантном освещении конференц-зала они мерцали и посверкивали, как слиток на столе ювелира. Верхние пряди удерживала на затылке серебряная заколка подревнее Лос-Анджелеса. Серый костюм Холода сшил Феррагамо, а идеально белая рубашка все же уступала в белизне его собственной коже. Галстук был только чуть темнее костюма. Серые глаза ничем не скрыты от мира.

Холод пристально оглядывал окно напротив. Дойл тоже — но из-под очков. Моим телохранителям без дела скучать не приходится, а кое-кто из тех, кто мечтает до меня добраться, умеет летать. Нет, мы не думали, что Таранис хочет моей смерти, но зачем же тогда он обратился в полицию? Почему настаивает на заведомо ложных обвинениях? Он никогда бы так не поступил, он не замыслил нечто эдакое. Просто с нами он этим замыслом не поделился. А потому — на всякий случай — мои стражи следили за окном, чтобы не пропустить появления тварей, которых эта компания юристов даже вообразить не могла.

Шелби поглядывал мне за спину, на стражей. И не только он — никто не мог удержаться, чтобы не посмотреть на них, хотя сложнее всего приходилось помощнику окружного прокурора Памеле Нельсон. Мужчины смотрели по- другому: как смотрят мужчины на тех, кто может прихлопнуть их, как блоху.

Федеральный прокурор Лос-Анджелеса Майкл Шелби был высок, спортивен, мужественно красив, белозубо улыбался и явно не собирался останавливаться на своей нынешней должности. Ростом он был больше шести футов, а хорошо накачанную мускулатуру не скрывал даже деловой костюм. Вряд ли ему встречалось много таких, рядом с кем он бы выглядел дистрофиком. Его помощник Эрнесто Бертрам был тощий, на вид слишком юный, коротко стриженый, в очочках и очень уж серьезный. Впрочем, не очки придавали ему лишнюю серьезность, а выражение лица — будто лимон слопал. Федеральный прокурор Сент-Луиса Альберт Ведуччи тоже присутствовал.