Сначала из трещины появились три струйки, но потом Ловиллю показалось, что их стало пять или семь… Он вдруг резко поднялся, не обращая внимания на острую, кинжальную боль в голове, и шагнул прямо в ручей.

Нога сразу ушла по колено в ил. Ловилль уперся левой рукой в землю и заколотил свободной ногой по бережку проклятого ручья. Жадно чавкнула грязь, и тогда аррант, которого буквально сковал ледяной, парализующий животный страх, испустил свой первый крик. Длинный, тоскливый, срывающийся на визг, а в конце перешедший в жалобное стенание.

С десяток струек странного дыма, переплетаясь в сложном завораживающем танце, плясали у него перед глазами.

Ребята на поляне услышали крики практически сразу. Нефедов кубарем скатился в низинку и столкнулся с Ловиллем, спешащим навстречу. Аррант тяжело дышал, трясся всем телом и пытался смахнуть с левой ноги налипшую бурую грязь. Пальцы обеих его рук были скрючены, как от длительного пребывания на морозе, лунки ногтей побелели.

— Лёха, ты чего?.. — оторопел Славка.

Тот попытался ответить, но только бессильно клацнул зубами…

Тонкие, едва осязаемые нити ОЩУЩЕНИЯ дотянулись до него. Он так давно ожидал этого, он думал, что испытает радость или торжество, но в первое мгновение был скомкан, выжат этим страхом, страхом тысячелетий. Морозным ужасом вечности. Он попытался пошевелиться, но его усилие пропало втуне, потому что слежавшиеся пласты земли вокруг слишком долго были рядом, так долго, что привыкли считать его плоть частью себя. Еще не было ни зрения, ни слуха, ни осязания, только тянулись к ожившим ноздрям эти две ниточки едва уловимого запаха — душного, нежного запаха плоти. Запаха жизни, НОВОЙ жизни. Перед мысленным взором вдруг появились какие-то мигающие прерывистые полосы, в них проскакивали беззвучные вспышки; возник вымученный рваный хрип, а потом пришла боль — тягучая, разламывающая, монотонная… Так возвращались ощущения этого мира.