– Ай! – тихо вскрикнула Ленка.
Витька следом щепотку хвои забросил. Пропала и хвоя. И шишка, и камушек. И чудная, невесть где прилипшая к лапе зверька пестрая бумажка с иероглифами.
– Может, он так ест? – предположила Ленка. – Рта же нету.
Муха-брык задумался.
– Не пойму, это самое, на животе дырка – зачем? Не вываливается…
И ткнул в пятно на пузе веточкой. Веточка улетучилась.
– Двухсторонний, – хихикнула Ленка.
– Нифига себе, это самое, зверек. Прямо эта… крокозябра какая-то.
Крокозябра глядела черными глазами и едва заметно пульсировала зеленым прыщом на холке.
– Дырёк, – сказала Ленка. – С дырками потому что. Дырёк.
* * *
Дырька принесли витькиному отцу. Можно было, конечно, к биологине в Нехаево отправиться, но биологиня нервная и злопамятная. Витька ей в пятом классе ухо гипсовое расколошматил – наглядное пособие такое. Вспомнит, и дырька отберет на опыты.
А отец – разберется. Чай, не должно быть сложнее игуаны.
Игнат Фомич, витькин отец, был натурой увлекающейся. Это мама про него говорила подружкам: "Сам-то у меня – увлекающаяся натура", – и глаза закатывала.
Иногда родители ссорились, и мама кричала, что папа ищет легкой жизни, а из-за этого им с Витькой трудно приходится. Сам Муха-брык не считал, что ему приходится трудно, наоборот, с отцом приходилось интересно и весело, но в ссору не встревал, знал – окажешься тогда самым виноватым. И двойку по алгебре припомнят, и взорвавшуюся колбу – это когда он в химкабинете мел в кислоту кидал для реакции, и много еще чего.
Потом мама увлекалась какой-нибудь новой диетой, или начинала вышивать картину с букетом, или у них в Сельбанке снова менялся директор и новый велел все переписывать и пересчитывать – в общем, ей становилось чем заняться и без папиных животных.
Игнат Фомич свесил очки на кончик носа, потом сдвинул их на лоб, побарабанил пальцами по загорелой лысине и резюмировал: