Я был так же ошарашен, как и он, но не хотел этого показывать. Я почувствовал, что в тот момент я начал признавать всю эту сверхъестественность, что в тот момент я начал верить в то, что это происходило на самом деле, что я запутывался в чем-то странном и не поддающемся контролю. Это было так, словно ты стоишь на пороге зеркальной комнаты и борешься с соблазном войти внутрь и узнать, что это за искривленные фигуры там, в темноте.

Я нажал кнопку «стоп». Темная комната наполнилась тишиной.

– Сядьте, отец Энтон, – попросил я. – Теперь давайте прокрутим ленту снова, и мы поймем, насколько много здесь обмана.

– Это работа Сатаны, – произнес старый священник. – У меня нет сомнений. Это работа самого дьявола.

Я нежно усадил его назад в кресло и поднял ему табакерку. Он сидел, побледневший и напряженный; пленка перемоталась на начало и я снова нажал «пуск».

Пленка потрескивала и шипела, а мы возбужденно ждали. Мы снова слышали, как магнитофон кладется на башню, лай собаки. Потом снова заговорил этот голос, и на этот раз он казался еще более холодным и злым. Он звучал так, словно доносился из горла какого-то хриплого гермафродита, какой-то бесстыдной твари, которая радуется боли и наслаждается отвратительными поступками.

– Ты знаешь, что ты можешь мне помочь, – повторял он. – Ты говоришь, как добрый человек. Добрый и справедливый. Ты можешь открыть эту тюрьму. Ты можешь позволить мне присоединиться к моим братьям. Ты говоришь, как добрый и справедливый человек.

Отец Энтон сидел в оцепенении; он сжимал потертый материл кресла, и костяшки его пальцев побелели.

– Отец Энтон может убрать крест, который держит меня, и снять заклинание. Вы ведь можете это сделать, не правда ли, отец Энтон? Вы же должны сделать что-нибудь для старого друга, – а я ведь ваш старый друг. Вы можете позволить мне присоединиться к моим братьям за морями, на так ли? Вельзевулу, Люциферу, Мадилону, Солимо, Сарою, Тео, Амекло, Саграэлю, Праредану…