
- Во-во, эти жи... евреи то есть только и ждали, чтоб ты к ним вернулся! - криво ухмыльнулся стоявший рядом мужчина. А тот, который с крестом, поддакнул:
- Они в свою мацу кровь христианских младенцев подмешивают, это всем известно. Вот и заманивали...
- Не говорите ерунды, - поморщился старичок. - Какой из меня христианский младенец был?! В те-то годы, когда кругом воинствующий атеизм, комсомол да партия! Да ещё в Дагестане... А не пришёл я потому, что мне нужно было с утра до вечера хворостом заниматься. Но подаренную еврейкой рубашку я носил с тех пор не снимая аж до сорок седьмого года. Уж и вырос я из неё, уже и изорвалась ткань - только всё равно таскал на теле вместо поддёвки. Это уже в сорок восьмом, как меня колхоз одел с головы до ног тогда только снял. И знаете, рубашка взяла да вдруг словно исчезла! Куда задевалась - кто его знает. Так жалко мне потом было, что ни клочка от неё не сохранил.
- А чего тут жалеть! Вы что, носовые платки из неё собирались делать? спросила округлая тётка.
- Да не рубашка это была, а настоящее чудо! - старик вздохнул. - Верите ли, не маралась она совершенно. В жару в ней было прохладно, в самый лютый мороз - тепло. Вот словно грело что-то душу, честное слово...
- Это колдовство ихнее такое, - авторитетно заметил мужчина с крестом, но ему возразили:
- Нет, просто такое свойство у натурального шёлка: в жару холодит, в холод согревает.
- Рубашка не только грела, - продолжал старичок, не обращая внимания на дискуссию по поводу свойств шёлка. - Через некоторое время немцы бомбить нас начали, тогда бабушка искупала меня, накормила, в последний раз поцеловала и отдала в какой-то детдом, который собирались эвакуировать. С тех пор до конца войны я по разным приёмникам да детдомам шатался. И конечно же жутко завшивел. Вши у меня везде были: и в голове, и в трусах. Но верите или нет на той самой рубашке я ни одну никогда не видел!
- Это их птички ночью склёвывали, потому как на белом виднее, - сострил кто-то, однако повисшее в вагоне молчание показало, насколько шутка неуместна.
