— Три сотни, — вежливо сказал якут.

— Простите?.. — переспросил режиссер.

— Рублей, — раскосые азиатские глаза прицелились куда-то в район нагрудного кармана пассажира.

— Не понял, — старший съемочной группы с трудом пошевелил содержимым черепной коробки.

— Че ты не понял, фраер? — вдруг злобно прошипел якут. — У вас в Москве за такси что, не платят? Гони бабки!

Из машины телевизионщики выгрузились с облегчением. Ровно на триста рублей.

— Пленку в клочья! — с восторгом прокомментировал здоровенный, как асфальтовый каток, оператор. На его сленге это означало — полный кабздец, то есть каюк, он же хлам, он же мрак. — Обули как дублеров!

Глухоманск жил вяло. Где-то по необъятной Якутии от газа кипела нефть, в золоте сияли алмазы, крутились огромные деньги… Из вечно ледяной земли Глухоманского края не добывали ни черта. Просто геологам была лень колупать твердую, как гранит, глухомань. Вот они и не стали. По их вине крайцентр продолжал тихо стоять на обочине широкой дороги в светлый капитализм.

Москвичи ворвались в сонный заповедник хронически поддатых оленеводов и охотников, кипя энергией. Надо отдать им должное, восстанавливались телевизионщики быстро. Они протаранили скрипящую вертушку на входе в мэрию и устремились вверх, как ракеты, вместе с баулами аппаратуры. Пожилой якутский вахтер удовлетворенно спрятал в карман сто рублей за нарушение пропускного режима. И еще сто за багаж. Вообще-то здесь никогда никого не останавливали. Но для гостей можно и даже нужно было сделать исключение. Чтобы чувствовали себя как дома.

Визит Центрального телевидения по времени совпал с приемом у мэра. Мэр принимал «Алка-Зельцер». Глава края мудро растворил вожделенную таблетку в пиве. Народная якутская смекалка подсказывала ему, что хоть одно из двух средств да должно сработать. В дверь пролезла коротко стриженная голова секретаря:

— К вам из Москвы!

От эпохальной новости вроде бы полагалось возбудиться. Но мэру было плохо. После вчерашнего фуршета в третьем бараке леспромхоза мозги потрескивали где-то в глубине черепа, позади красных опухших глаз. Крупная дрожь била мягкое начальственное тело, а желудок с сердцем камлали предсмертный обряд. В таком состоянии незваный гость хуже тухлого оленя. Мэр грозно замахал веками и категорично прошептал: