Стояло короткое, но жаркое полярное лето. Тусклое якутское солнце висело над тундрой, прищурившись, взирая на прибытие гостей из столицы. Режиссер выпал из местного «Боинга», энергично зеленея лицом. Полет убил в нем остатки романтической тяги к небу и местному пиву. В комплексе из этих компонентов вышел впечатляющий фонтан. Орошение гостеприимной северной земли сопровождалось глухим стоном. Покончив с приветственным актом, режиссер гордо выпрямился. Панорама из убогих яранг под сопкой выдавила у него кривоватую усмешку.

— Так вот ты какой — приют одинокого олигарха! —патетически вскричал он, воздевая руки к тусклому северному небу.

— Круто! — прошептал сзади сползающий по шаткой лесенке не менее зеленый оператор. — А где директор тундры?

К полной выгрузке команды ягель у вертолета изрядно намок и приобрел нехарактерный запах загубленного пива. Москвичи в дубленках сидели под низким голубеньким небом рядом с баулами и осматривались. Окружающее их не радовало — ни серыми красками, ни якутами, неторопливо собиравшимися вокруг стихающего вертолета.

Оленеводы в расшитых кожаных рубахах несуетливо образовали полукруг и с любопытством уставились на гостей. Под их взглядами телевизионщикам стало неуютно, и они зашевелились. Первым, по старшинству, страдальчески прокашлялся режиссер:

— Хай, братья! — На всякий случай, он приложил сжатый кулак к груди и наклонил голову. — Мне бы главного, а?

В ответ не раздалось ни звука. Аборигены застыли, как истуканы с раскосыми глазами. Вертолет окончательно стих. Экипаж неслышно копошился внутри. За стеклом показалось лицо пилота. На приглашающий кивок репортера оно дико выпучило глаза и оживленно закачалось в глухом отрицании. Никто из летчиков высовываться явно не собирался. Безмолвие вечной тундры пало на место посадки, навевая оцепенение. Режиссер вспомнил о суровом якуте Исааке Ходоровиче и, пересиливая себя, снова заговорил преувеличенно бодро: