Виктория благодарит — и на ее языке замерло много слов, которые она бы хотела передать мистеру Люпину, но не передаст.

О том, как обнаружила после свадьбы, что он болен ликантропией куда серьезнее, чем она могла бы представить.

О том, что говорили врачи после первого приступа Коннора.

О том, что их заверяли: это редчайший случай, исключение, в котором никто не виноват. Просто так сложились гены, раз в сто лет бывает, потому что в роду обоих родителей были носители вируса ликантропии и оба заражены одним вирусом, самым тяжелым — вирусом Фенрира Грейбека.

О том, что предсказать это было невозможно, потому что у Виктории вирус никак не проявлялся, и оба ее брата абсолютно здоровы.

Виктория знает. Ведь она именно потому так легко восприняла признание Тедди, что он заражен ликантропией, что для нее это ничего не значило. Она сама заражена — и абсолютно здорова.

Оказывается, всё бывает по–другому…

Наверное, потому, что ее отца Фенрир укусил не в полнолуние, как отца Тедди? Ведь ее отец не стал оборотнем, а отец Тедди им был.

Да что сейчас гадать!

Успокаивающее профессора Грейнджера безупречно. Виктория спокойно сидит в ожидании… чего? Лекарств? Исцеления?

Следующего утра, признается она себе. Это единственное и верное лекарство. Сейчас ничего не поможет и не помешает — надо просто дождаться утра. А утром полнолуние кончится, и будет всё хорошо, у нее будут нормальный и здоровый сын, здоровый муж. Словно и не было этой ночи — ее надо просто перетерпеть. А потом наслаждаться жизнью… До следующего полнолуния.

Камин в палате вспыхивает зеленым, и является профессор Грейнджер.

Мрачный, недобро глядящий из‑под свисающей челки… Держащий в руках горячий бокал.

— Доброй ночи, миссис Люпин.

— Привет, Бобби.

В конце концов, они ровесники. То есть, она старше Бобби на два года. Профессор — в двадцать лет!