Стас шел слева от насыпи. Вылезать на ее вершину было небезопасно. Одному Богу известно, кто или что может шататься поблизости. Идти по осыпающейся щебенке очень неудобно, но это все же лучше, чем лезть по бурьяну или, что совсем уж нежелательно, нарваться на рейдеров, гордо шествуя по самому верху, словно ростовая мишень в тире.
Кованые подошвы армейских ботинок размеренно хрустели щебнем и поднимали в воздух облачка белой каменной пыли. Местность, тянувшаяся вдоль насыпи, ничем особым не была примечательна. Редкий лесок сменялся прогалинами или небольшими болотцами, затем снова заполнял собой пространство, пригодное для его простой и непритязательной жизни. Молодые тоненькие деревца теснились вокруг редких, но громадных сосен-исполинов. Время от времени на глаза попадались остатки фундаментов каких-то зданий, иногда стоящие одиночно, иногда — группами, возможно, даже улицами. Поросшие зеленью, они были едва различимы, боязливо и нелепо высовывались из травы растрескавшейся кладкой красного кирпича, просвечивали сквозь бурьян сгнившими бревнами. Стас смотрел на карту, читал названия исчезнувших деревень, ничего ему не говорящие, и прикидывал, долго ли еще до Кутузовского.
Скоро выяснилось, что совсем не долго. Лесок кончился, и вдалеке забрезжило что-то светло-желтое, оказавшееся полем пшеницы, через которое от насыпи шла весьма широкая дорога с двумя глубокими тележными колеями. Над рощицей, темневшей за полем, высились силуэты сторожевых башен. Стас взглянул на часы — было всего лишь двадцать минут четвертого. Он поправил рюкзак и, насвистывая мелодию какой-то старой песенки с забытыми словами, зашагал по дороге.