— Всем больно умирать.

— Для тебя боль ограничена лишь физическими страданиями. А те, чья жизнь полна, кто живет не ради себя одного, кто верит в будущее и создает память для потомков — их боль куда страшнее.

Всадник окатил пленника ледяным взором.

— Значит, тебе на плахе слишком больно не будет. Верить тебе не во что.

— Ты не знаешь, как живу я, — сказал Еретик.

Ты забыл своё…

Он вздрогнул. Голос юноши и тот, другой, непрозвучавший, были совершенно разными.

— Зато я помню, как подыхала твоя семья под моим клинком, — оскалился Воин.

«Колдун проклятый! Что б тебе пусто было!»

Бледное лицо еретика пряталось под тенью капюшона.

— Меч убивает плоть. Но ничто не в силах разрушить Круг Бытия. Помнящий зрит силу предков.

— Я с удовольствием посмотрю на твоих предков, когда тебе всенародно отсекут башку.

— Ты тешишь свою маску, Воин. И не желаешь помнить своё.

— Еще одно нравоучение, и, клянусь, ты об этом пожалеешь!

Еретик не ответил. Но под капюшоном мелькнула невнятная улыбка.

Несмотря на неприятный инцидент, польза от посещения деревни все-таки была. Воин пополнил запасы провизии и вина до того, как трактирные завсегдатаи полезли в драку.

Конь фыркал и жевал удила. Молодой, привыкший к доброй рыси, он ускорял шаг, но всадник немедленно натягивал узду. Воин не торопился. Селение осталось далеко позади, близился вечер, и редкий приветливый лес по левую сторону от дороги манил завернуть на ночлег. Фляга с вином опустела больше чем на половину, и он уже присматривался к тропинкам, ведущим под сосновые кроны. Но то ли вино развязало язык, то ли умиротворяющее лиловое небо и рыжий закат над дорогой побуждали к философским измышлениям, так или иначе он заговорил.

— Эй, Еретик, во-он навстречу нам ковыляет нищий. Как, по-твоему, он ценит свою жизнь?