Он осекся. На белом - что череп - обтянутом иссушенной кожей лице мелькнул призрак улыбки.

- Ничего. Он отдыхал.

Голос прозвучал тихо, будто ветер шелестел в ивовых ветвях.

- Где ты был?!

Ошпаренный взгляд замер на обрывках веревки.

- Здесь.

- Охраняй!

Пес устремил на еретика страдальческий взор, а воин кинулся к коню. Осматривая лошадь, он чувствовал за спиной беззлобную насмешку. Паника медленно сошла на нет, но остался тяжелый свербящий осадок - растерянность.

- Вставай! - воин навис над пленником. - Что ты делал ночью?

Юноша тяжело поднялся на ноги, выпрямился и ответил:

- Мы разговаривали.

- "Мы"?

- Пес и я. Он рассказал мне о тебе.

Мышцы плеча напряглись, сам собой сжался кулак. Воин, скрипнув зубами, остановил неподнятую руку.

- Ты ведь мог сожрать эту старую груду костей! Что, по вкусу не пришелся?

- Напрасно ты обижаешь пса. Он беззаветно любит тебя. Ты полагаешь, он не помнит, как ты бросился в стремнину и вытащил мешок, в котором топили щенков? Как ты согревал его тельце на своей груди и воровал для него молоко в деревне? И как ты был рад, когда он одержал свою первую победу, а лесной отшельник дал ему грозное имя - Лембой*.

- Бес окаянный...

- Пес ценит жизнь, - продолжал еретик, - потому что он предан тебе. Он отдаст свою жизнь только за твою.

Воину потребовались минуты, чтобы потушить пожар, разгулявшийся в душе. Он отвернулся и долго боролся с предательским дыханием.

- Ладно. Будем считать, ты не врешь, - он говорил глухо, полагая, что истинные чувства надежно спрятаны под жестким тоном и брошенными словами. Тогда какого черта ты остался здесь? Ты мог бы, кстати, напасть и на меня... Что молчишь? Кишка тонка?

Еретик усмехнулся.

- Ты играешь со своей и чужой смертью, не ведая, что есть смерть. А жизнь твоя пуста. Ты ценишь ее ровно на те монеты, которые намерен получить за меня.