Отвратный день. Непогода, мелкий снегодождик. Зима не торопится, заплутала где-то по дороге. Или поздняя осень не хочет уходить. Не поладили друг с другом времена года! И теперь, как недружные дети, никак не могут договориться, чей черед вступать в права над миром…

Возле Реабилитационного Центра какая-то подозрительная суета. Зеленая машина… анатомическая служба, что ли?…

Пока я искала свободное место на парковке, анатомичка уже уехала.

— Что случилось? — интересуюсь у санитарки, молодой девахи богатырской комплекции.

— А, — неохотно цедит та сквозь зубы. — Дура одна взбесилась совсем…

— Дура?

'Все равно опоздаешь!'- эхом отзывается в памяти Танькин голос. Господи, только не это!

— Имя! — еле удерживаюсь от дикого крика. — Как ее звали?

— Ну, Копылова, — неприязненно отвечает девица, выуживая из кармана пачку.

— Можно мне?

— Бери, — флегматично разрешает она. — Родня ей, что ли?

Передаю назад вместе с пачкой новенькую пятитысячную.

— Рассказывай!

— А чего рассказывать, — купюра мгновенно исчезает в кармане. — Сама не видела. Но, по слухам, она на тот свет засобиралась. На этом у нее, вишь ты, ребеночек никак родиться не мог…

— Она еще и беременна была?!

— А то! — насмешливо фыркает санитарка. — Седьмой год на четвертом месяце. Вот Альбертовна и надумала ей мнимый аборт устроить. Чтобы блажь насчет ребенка из головы вылетела. Та и взбесилась. Всех порвала, а потом сама головой в зеркало. Ну, туда и дорога…

Окурок со снайперской точностью вонзается в середину урны.

— Альбертовну жалко. Придет на ее место какой-нибудь хмырь, премии вдвое срежет… рискуй тут жизнью за сраные копейки…

Смотрю в стылое небо, нависшее над головой. Хорошо, что снова дождь, — ненавижу плакать…

Танька, Танька, дурочка ты несчастная. Нет тебя теперь в нашем мире. Вернулась в свои сны, как и хотела с самого начала. Навсегда.