Невероятно!

Впрочем, ведь такая удивительная ночь!

— Ориентиров больше нет, — проговорил я медленно и твердо.

— Вот, и я вам говорила! — внезапно оживилась она, будто я принес ей радостную весть.

— Собачьей площадки тоже — нет. И того большого старого дома…

— Не может быть. Я там живу!

— Вы жили там, — сказал я как можно мягче. — Хотя, для вас-то все равно… Счастливая!.. Там, где нет ориентиров, жить можно вечно.

— Как это? — удивилась она.

— А я и сам не знаю. Сам борюсь с ними всю жизнь. Потому уже два года — ни строчки, ни единой… — я вдруг понял, что говорю ей правду, правду, которая родилась вот здесь, сию минуту, и — как знать? — останется, быть может, навсегда — Я не мог раздвинуть рамки, не мог, как ты, убежать со своего первого бала… Наверное, потому, что его и не было до сих пор… Где-то там меня никто не дожидался…

— Вы так все усложняете… Эта ее улыбка…

Ей-богу, я готов был поверить. Не мог не поверить, глядя на нее!

— Ладно. Давай попробуем. Я провожу тебя. Пошли.

Мне хотелось выглядеть беззаботным и ни в чем совершенно не сомневаться.

Я хотел стать похожим на нее.

Чтоб и она поверила мне…

— Пошли, — повторил я, улыбаясь.

Она взяла меня под руку, доверчиво взглянув снизу вверх, и тут случилось чудо: мой старый костюм вдруг потемнел, приталился, обращаясь во фрак; стены домов сомкнулись над нашими головами, образовав лепной высокий потолок со сказочными люстрами — дзонн-дзонн вызванивали хрустальные подвески вокруг тысяч и тысяч свечей; а на хорах, скрытый узорчатыми перилами, оркестр тихо играл менуэт; и мы оба, лишь двое на всем этом великолепном балу, двигались легко и бесшумно по сверкающему паркету, и тогда перед нами распахивались двери, открывая анфилады таких же залов, и мы скользили дальше и дальше, сквозь пространство и время, дальше — куда?