Мне оставался месяц до окончания Александровского Военного Училища. 4-х месячный ускоренный выпуск. На побывку с Балтики приехал старший брат Николай — командир эсминца 'Эмир Бухарский'. Отец, на полдня, вырвался с завода. Помню, как мы дожидались пока младший брат Федечка, придет из гимназии.

С грустью смотрю на фото. Родители сидят на стульях с высокими резными спинками. Мама — в строгом закрытом платье и в шляпке. Отец в сюртуке с орденом Св. Владимира. Справа стоит Николя в морской форме, заложив руки за спину. Мы с Федечкой — слева. Я в юнкерской, а он — в гимназической форме.

Нахлынувшие воспоминания ввели меня в такое смятение, что я даже поначалу не понял всей важности момента, а осознав — буквально впился глазами в фотографию.

До сих пор мне не представлялось возможности увидеть себя со стороны. Зеркала в доме не было, а ушат, в котором я умывался, был слишком мелок, чтобы на поверхности воды появлялось отражение. Внимательно, стараясь не упустить ни единой детали, я изучал свою новую внешность.

Лицо европейского типа, мужественное, открытое, располагающее к себе. Волосы — светлые. Глаза?

— Глаза — голубые, — откликнулась память.

В общем, образ эдакий одухотворенно-возвышенный и сплошь положительный. Вспомнилась фраза из 'Семнадцати мгновений весны': Характер — нордический, стойкий…

Да, уж! Не то, что в прошлой жизни — пьяный мачо рязанского разлива.

В общем, с внешностью мне повезло…

6

Надо бы мне пойти прогуляться — подышать свежим воздухом.

Я натянул старые бриджи и оглянулся в поиске сапог.

— Упс! — сапоги по непонятной причине отсутствовали. — Авдеич! Авде-е-и-ич!

— Туточки я, ваше благородие! — искомый персонаж нарисовался в дверном проеме.

— Авдеич, а сапоги-то мои, где?

— Дык, здеся всё! Сей секунд! — санитар извлек из кармана шаровар связку ключей на большом металлическом кольце. Подслеповато щурясь, выбрал нужный и направился к старому окованному железом сундуку, стоящему в ногах моей кровати. Открыл замок, приподнял массивную крышку. — Извольте, ваше благородие!