– Паша, а почему на собрания не приходишь?

Он пожал плечами, сказал нехотя:

– Да уж как-то и не к лицу…

– А почему бы тебе в Союз не вступить? У тебя ведь уже есть две книги?..

– Три… Третья – сборник рассказов, правда, очень маленьким тиражом в Москве вышла. Сюда не дошла. Только у меня есть парочка авторских экземпляров. В ней, кстати, и те два рассказа, что вы в молодежном сборнике печатать отказались…

– Ну, Паша!.. Разве ж я отказалась? Там же свой редактор был…

– Знаете, когда я был совершенно начинающий и наивный дурачок, я бы, может быть, и поверил этому, но теперь-то я пообтерся… Вы, и только вы решаете, кого печатать в молодежном сборнике, а кого нет…

Она даже не смутилась, продолжала:

– Но теперь-то тебя в Союз примут единогласно!

– Знаете, все те вещи, которые сейчас печатаются миллионными тиражами, я ведь написал, когда ходил сюда. Но тогда было единогласное мнение, что я графоман. Нет, меня хвалили, хлопали по плечу, но почему-то было мнение, что я графоман. Это какая-то патология писательской среды: никто не верит глазам своим, главное – есть мнение… А чье оно, и есть ли вообще – дело десятое. Так что, не тянет меня в ваш Союз… Я сюда зашел, Люсю Коростелеву повидать… Что, давно не появляется?..

– Заходит изредка…

Павел поднялся, и вышел, без сожаления простившись с еще одним куском своей жизни.

Наевшись, Павел откинулся на теплую землю, глядя в небо сквозь листву березы. Ольга пошелестела бумагой, после чего к запаху дыма от березовых валежин, подмешался едкий запах горящей газеты. Павел лениво и банально подумал, что она так воняет, наверное, из-за той грязи, о которой сейчас любят писать газеты. Тут же сообразил, что эта сентенция особенно часто встречается в иностранных детективах. Он закрыл глаза, проговорил:

– В следующее воскресенье поедем на левый берег. Там такие живописные места есть! Старицы, озера, острова тянутся один за другим вдоль берега…