Стефан скрючивался, пытался сжаться в комок, но снова и снова получал удары такой мощи, которую еще не ощущал.

Он выл, скулил, плевался кровью, захлебывался ею. И отчаянно пытался прояснить взор, чтобы понять, что происходит, почему он не может противостоять этому…

Не могла эта девка обладать подобной силой…

Никто не мог победить его.

Никто, кроме…

Стефан непонимающе уставился на Теодоруса, закрывающего собой от Стефа эту сволочь. Глаза его отца пылали бешенством.

Он не понимал… Вампир заскулил, ощущая, как ломается каждая косточка в его руке, которой он дотронулся до этой твари. Завыл, когда его отец, перешел к ноге, ломая, круша все, что было еще целым в его теле. Делая со Стефаном то, что сам вампир так любил делать со своими жертвами.

Стеф заорал, когда ощутил, как вспарывается его живот, и все внутренности обжигает болью и воздухом…

— За что? — Едва смог прохрипеть он, раскрошенной глоткой. — Ведь она тварь, — вампир закашлялся, захлебнувшись своей кровью, — мразь, жертва…

Новый удар раскрошил его челюсть, заставляя глотать собственные зубы…

Теодорус нависал над ним, и его лицо — оно ужасало своим чистым, незамутненным ничем, бешенством. Он никогда не смотрел так на Стефана, и вампир скукожился, не имея возможности противостоять этому. Ни капли сожаления или сомнения. Приговор, приводимый в исполнение с максимальным мучением.

Не меняя выражения, ни дрогнув ни единой чертой, его творец беспощадно крошил его тело своей силой, не удостаивая собственное создание ответом.

Это было хуже всего! Теодорус предал его! Из-за чего? Из-за какой-то сволочи, грязной девки!