Открыл мне сам Алик. Он ужасно обрадовался, втащил меня в квартиру и весело накинулся: - Ты где бродишь? Я уже два раза бегал тебе звонить! - Он был какой-то возбужденный, взлохмаченный, ему не терпелось что-то мне рассказать. - Что-нибудь случилось? - спросил я. - Случилось, - ответил Алик. - Я слегка тронулся. В остальном - все нормально. Я наконец разделся, и мы прошли в комнату. - Представляешь, - начал Алик, - я вдруг сдуру вообразил себя гением. С утра сегодня сочинил уже две вещички и задумал третью. Мне теперь очень нужно, чтобы кто-нибудь все это выслушал и сказал бы мне, наконец, что это - гадость, иначе я не знаю что будет. Сам я этого почему-то не чувствую и кропаю одну за другой. И знаешь, мне кажется, что все это - так, игрушки, в голове уже зреет что-то глобальное, такое, что самому страшно. Я хотел бы что-то спросить, но Алик не дал мне раскрыть рта. - Садись! - скомандовал он, пихнул меня на диван и взял гитару. Сначала я просто удивлялся, как хорошо удается Черняеву довольно сложное вступление, затем он запел. Я сидел и смотрел на него широко раскрытыми глазами. Православные! Что же это делается? Неужели это тот самый Алик Черняев, с которым мы вчера играли на вечере? Когда он научился так играть? Кто сочинил ему эти слова и эту музыку? Никогда я не испытывал черной зависти, но когда Алик кончил петь, признаюсь, мне было завидно. - Это ты сам? - осторожно спросил я. - Нет, сантехника вызывал, - ответил Алик, - ну как, потянет? Во дает! Он еще раздумывает, потянет или не потянет! Да с этим можно золотые диски штамповать и в Ливерпуль на гастроли ездить! Однако что-то здесь не так. Я готов поклясться, что вчера вечером Черняев такого еще не умел. Не мог он вчера сделать такую вещь, не хватило бы ему ни техники, ни школы.