Да, вон там! Очень слабый след, словно села птица и пробежала между врытыми в землю камнями. Еще миг, и я потерял бы его навсегда!

Я завопил, побежал, подпрыгнул.

Никогда за всю свою жизнь я не прыгал так высоко. Я перемахнул через ограду и упал на другой стороне с криком, вырвавшимся изо рта. Помчался к будке привратника.

Там в тени, спрятавшись от ветра и прислонившись к стене, стоял человек с закрытыми глазами и сцепленными на груди руками.

Я посмотрел на него дикими глазами. Рванулся вперед, чтобы рассмотреть.

Я не знал этого человека.

Он был стар. Очень, очень стар.

Должно быть, от отчаяния, я застонал.

Потому что старик поднял дрожащие веки.

И его глаза, смотрящие на меня, заставили меня крикнуть:

— Отец!

Я потащил его туда, куда падал слабый свет фонаря и ложился полуночный снег.

А голос Чарли, далеко в заснеженном городе, все умолял: «Нет, не надо, уходи, беги. Это сон, кошмар. Остановись».

Стоявший передо мной человек не знал меня.

Как птицы, застигнутые порывом ветра, его странные, но знакомые глаза метались по мне. «Кто это?» — читалось в них.

Затем изо рта его вырвался ответ:

— …ом!..ом!

Он не мог выговорить «т».

Но он произнес мое имя.

Словно человек, стоящий на краю обрыва в страхе, что земля может снова обрушиться и поглотить его, он вздрогнул и ухватился за меня.

— …ом!

Я крепко сжал его. Он не упадет.

Сцепившись в объятиях и неспособные сделать ни шагу, мы стояли и медленно раскачивались, двое, ставшие одним, среди бушующей метели.

«Том, о, Том» — снова и снова со стоном произносил он.

Отец, дорогой, думал я, и произносил вслух.

Старик напрягся, потому что за моим плечом он, должно быть, впервые как следует разглядел могилы, безмолвные поля смерти. Он резко вдохнул, словно крикнув: «Где мы?»