Почесав свою задницу, тоже, наверное, такую же волосатую, садовник забросил в деревянный кузов арбы кетмень со следами черной земли на железном лезвии, взял под уздцы своих ишаков и хотел уж было тронуться в путь, но тут из дома выскочил, наконец, копуша Осама, крикнул отцу, чтобы подождал, потом стал просить, подвести его с Сахмадом до Спасской башни. Мукур смилостивился, разрешил. Мальчики поставили на повозку свои самокатные сумки и следом вскочили туда сами. Сахмад сделал это легко, как птичка, но сейчас же пожалел об этом. Арба была грязной, от нее тяжело пахло навозом. Кроссовки новенькие замарались. Это огорчило аккуратного Сахмада. Он сел на поперечную доску, краями опиравшуюся на борта, неловко поджав ноги, стараясь касаться грязного дна только ребрами подошв. Осама же не обращал на грязь внимания. И правильно, решил Самхад, все равно ребята измажут обнову, чтоб не хвастался.

   Садовник гикнул, легонько стегнул животных, и они, забив копытами, тронулись, поехали. Колеса с облезлой резиной загромыхали по булыжникам, деревянную повозку трясло как в лихорадке. Навстречу проехал водовоз, вез в большой бочке родниковую воду для богатых жителей Кремля. Простой люд внешнего города пил плохую воду из колодцев. А на территории Кремля били чистые ключи.

   Проводив взглядом бочку с дорогой влагой, пахнущей померанцем, Сахмаду на ум пришло спросить:

   - Ты воду взял?

   - Взял, - ответил Осама и ударил несколько раз костяшками пальцев в то, на чем сидел. Из рогожного мешка его сумки виднелась верхушка большой армейской фляги с облупившейся краской цвета пустыни. - Полная, на всех хватит.