- Мой отец был крестьянин, - рассказывал старик, и мы видели, что его отец был крестьянин, с таким же морщинистым, как у рассказчика, загорелым лицом, узловатыми, знавшими тяжесть земли руками. - И дед был крестьянин, - продолжал говорить старик, - и прадед - тоже крестьянин. Наш хутор Завьяловский стоял за Доном, верстах в тридцати от станицы Ряжской. А до Белой Калитвы, станции на железной дороге, было от нас и того больше - сто верст. Степная буерачная глухомань, волчий угол - вот что представлял собой хутор. Керосиновая лампа - и та была в хатах редкостью... А случилось то, о чем я рассказываю, в 1914 году летом. Только что началась первая мировая война - германская, как ее тогда называли, а у нас, в глухомани, и того проще - "ерманская". Было мне тогда двенадцать лет...

В жатву выезжали тогда на степь таборами. Что ни семья-то и табор, с волами, телегами, ряднами, чтобы укрыться чем было и в обед от солнца загородиться: поднял оглобли, натянул на них холст или шерстяную полстину - вот вам и холодок... Нас, мальчишек, тоже брали на степь - волов пасти. Вечером жгли костры, бабы хлопотали у семейных котлов, и крепко пахло окрест сытным степным кондером...

Старик улыбнулся воспоминаниям. Не все, видно, было плохо в его детстве, пусть даже керосиновая лампа считалась редкостью.

- Вольница была, - пояснил он свою улыбку, - нам, ребятам. Печали доставались отцам: хутор наш был бедняцкий, населенный иногородними - "мужиками", как называли нас коренные казаки. Отцы арендовали землю у атамана Кобелева - тем и кормили семьи. А степь была хороша - костры, закаты, терна по сухим оврагам...

Старый бухгалтер говорил о степи с любовью. Видно, эта любовь и гоняла его по Крыму.

- В один из вечеров, - продолжал он, - наползла на степь градовая туча. Разом погасило костры, загнало всех под телеги, под копны.