Он прочно обосновался в квартире, подобно косматому домовому, обходящему по вечерам свои владения.

Он вошел в Железякину жизнь вавилонским столпотворением и обрушил в ней не одну башню, а целую улицу башен.

Рухнувшие башни отдавили Железяки все, что можно было отдавить. Не сомневайтесь, это очень больно.

Кстати, Железяка – это фамилия. По паспорту. А если вы Железяка только по паспорту, вам совершенно ничто не мешает испытывать боль. Конечно, если только вы не Бревно по сути.

Интересно, мог ли Пушкин по собственному опыту знать, что его Лукоморье и дуб зеленый вовсе не сказочные абстракции, а нечто совсем иное? Оттуда, из Лукоморья приходят к нам коты ученые, спускаются с ветвей зеленых, чтобы баламутить воду наших душ и вздымать со дна их песчаные вихри сомнений. Черные ученые паршивцы.

И все-таки это был не дуб. Дерево – да. Что-то этакое… витальное… мировое. Никакой цепи. Все только живое. Может, и не органическое, но живое. Про живую воду слыхали? Вот то же самое. Железяка, запрокинув затылок, искал макушку в небесах. Не было макушки. Везде был только ствол. А потом приперся кот. Железяка не заметил, откуда он вывернул. Приперся, сел и сидит. Смотрит круглыми лиловыми глазами. Сказок не говорит. Песен не орет. Кот-молчун. Железяка хотел сказать «кис-кис», как вдруг зверюга эта разинула пасть. Вроде зевнула со вкусом. Но пасть все не закрывалась, а наоборот росла и ширилась. И когда достигла бегемотьих размеров, нацелилась на Железяку. Тот и подумать ничего не успел, не то что с белым светом попрощаться, а уж его аккуратно схарчили. Не разжевывая. Он очутился в темной, как темнота, темноте, заорал от жути и проснулся.

Кот смотрел на него круглыми лиловыми глазами. Черный.

Железяка замычал и бросил в кота подушкой. Не помогло. Кот не сгинул, а только пересел на полметра правее. И опять стал смотреть.

Железяка тихо выругался. Потом вспомнил, что Инга и «бандиты» отправлены на курорт, и выругался громче.