Ничего не происходило, пока я не оказался в десяти футах от него, так что уже мог ощущать запах гнилых апельсинов, характерный для этих тварей. Тут открылся люк, из которого высунулась острая морда и узкие плечи йлокка. Придерживая своими коротенькими ручками крышку люка, он протащил через него все свое несуразно длинное туловище. По спине его тусклого пальто шла красная полоса. Вокруг его глазок-бусинок была толстая корка чего-то белого, в углах рта с выступающей вперед нижней челюстью показалась пена. Он опустился вниз, двигаясь, как старая-престарая крыса, которая ищет, где бы ей умереть. Поначалу он, казалось, меня не замечал – потом заметил и повернулся ко мне. Два раза его рот беззвучно открылся, но только на третий раз ему удалось прокаркать:

– Я призываю тебя помочь живому существу, раб!

Это мне мало что сказало. Тут он поскользнулся и, тяжело упав на коротко выстриженную траву, остался лежать там, судорожно дергаясь. Я подошел к нему, держа в руке револьвер, хотя знал, что он мне не понадобится. Я присел рядом с ним на корточки: даже отсюда было заметно, что у него жар. Запах гниющих апельсинов ощущался очень сильно. Он перевернулся на спину и попытался сфокусировать на моем лице свои маленькие красные глазки.

– Гргсдн ошибся, – прохрипел он. – Мы совершили ужасную ошибку! Вы люди, как и мы!

– Не как вы, Крысомордик, – сказал я. – Расслабься – посмотрю, чем тебе можно помочь.

Он, кажется, собрался протестовать, но только булькнул и потерял сознание. Хельм подошел ко мне и собрался пристрелить моего пленного. Я объяснил ему, что парень болен и не опасен, но его явно так и подмывало все равно прикончить неприятельского офицера. Я заглянул в сортир – проверить на всякий случай, нет ли у него там приятеля – и вернулся как раз вовремя, чтобы остановить Хельма. Йлокк отползал от него, повторяя: