– Мы все время несем потери. – Манфред стукнул кулаком по ладони. – Нам надо что-то ПРЕДПРИНЯТЬ, черт подери! – На самом деле он сказал просто «дьявол», что можно считать самым последним приближением к ругательству, которое позволяет шведский язык. Рихтгофен редко говорил по-немецки: он жил здесь со времени вынужденной посадки в 1917 году. Бросив на меня гневный взгляд, он сказал: – Нет, Брайан, я не вижу сейчас альтернативы. Только ведь большое устройство, которое могло бы доставить туда ударную бригаду из десяти человек, было бы лучше.

– Извините, но я не могу с вами согласиться, сэр, – ответил я. – Я не собираюсь славно погибнуть, пытаясь совершить невыполнимое, я не планирую вместе с горсточкой камикадзе бросать вызов целому народу. Я хочу проскользнуть туда без всяких фанфар и сделать то, что необходимо сделать. Согласно тому, что сказал этот Свфт, положение у них уже сейчас отчаянное. Я задумал…

– Хорошо, – оборвал меня Рихтгофен. – Как хотите. Но я сомневаюсь, очень сомневаюсь, что ваш поход окажется успешным. Я боюсь, что вместо этого я просто потеряю своего лучшего офицера.

– Плюс еще пару дней, – сказал я.

Я отправил Хельма реквизировать несколько стандартных пайков, приказав вернуться десять минут назад.

Он умчался бегом, а я вернулся к делу. Лишнего времени не было. Доктор Смовия отправился поговорить с нашими медиками.

– Манфред, если у меня не выйдет, я не сомневаюсь, что вы позаботитесь о Барбро.

Он угрюмо кивнул, и на этой ноте мы отправились в гаражи Сети.

Прежний машинный парк неподалеку от Сталлместергарден все еще походил на машинный парк, даже рельсы для трамваев остались на месте и использовались для передвижения грузовых повозок. Старомодные сине-зеленые трамваи уже давным-давно были отправлены в Лиму, в Перу. Я надеюсь, о них там хорошо заботятся. Вдоль подстриженной живой изгороди под рядом лип шла аккуратно вымощенная кирпичом дорожка, ведущая к двери для обслуживающего персонала. Мы прошли по ней.