Катя вот тоже была как-то, идет по улице, ничего уже не соображает. Пальто навстречу красное, с девкой на вид глупой и на рожу ничего особенного. Как зовут тебя, девушка? Катя, - резонирует Катя. Смотри, говорит пальто девке своей, - Катя эта или уже напилась, или обкурилась... И уходит, и уводит девку свою безмолвнейшую. И Катя тоже уходит, она действительно напилась и обкурилась, ей похер это пальто и девка его, ей похер метро и Борхес. Ей хочется теплого. А мне хочется выпить. И я выпиваю.

Короче, билет купил, поезд скоро, буквально сейчас, просто уходит уже, бегу, волнуюсь но успеваю. Поезд пижонский, купе, ковры кругом, газеты. Схема пути. В купе моем уже трое, причем двое с бородой, а третья вообще ангел, даже морщинки эдак двадцативосьми-тридцатилетние не портят, манят утешить и заласкать. Обе бороды уже изрядны, вижу сразу, за версту чую художников и музыкантов. И все это остальное творчество.

Водку достают.

Я радуюсь, но немного совсем - что это, бутылка водки на четверых? Виду не подаю. Выпиваем.

Я тогда ее чуть не изнасиловал, до сих пор не могу понять, что меня остановило.

Те, что с бородами быстро отъехали. Я пошел, как водится, к начальнику поезда и взял какого-то еще дерьма болгарского. Говорил мне друг мой восточный Слободан, чтобы я этого ничего не пил, но альтернатива-то где? Сели, короче, продолжать стали. Выясняется вдруг, что она поэт, представляете себе такой облом? И ну давай мне стихи свои читать. Ну я слушал. Внимательно и безрезультатно. Утром на перроне получил от нее телефон и просьбу звонить. Я этот телефон, естественно, затерял. Она цитировала мне Борхеса.

Убей бог, не помню, куда я делся с перрона. Престарелая девственница совала мне свою квартиру, а я не мог себя найти. Не прохиляла ее пыльность. Она злилась. Она пыталась укусить меня за голову, мня младенцем с черепной мягкостью. Зубы ломались и девственница заинтересованно отбегала. Я восторженно улюлюкал вослед. Люди вокруг задумались. Я ушел.