Из первого окна я видела парк — его таинственные тенистые беседки, прекрасные клумбы, кусты и сучковатые деревья. Из второго окна открывался чудный вид на залив и маленькую пристань, примыкавшую к поместью. Туда вела аллея, сбегавшая под гору. И я мечтала о людях, которые прогуливались бы по парковым аллеям и террасам. Но довольно! Джон предупреждал меня не давать волю фантазии. Он говорит, что с моим больным воображением и привычкой выдумывать нервные слабости немудрено перейти к истерии. Он просил меня использовать всю волю и здравый смысл, чтобы сдерживать эту тенденцию. Ну что же — я попробую.

Иногда мне кажется, что если я буду понемногу выписывать свой вздор, то это успокоит меня и освободит от подавляющих идей. Но когда я начинаю писать, мной овладевает сильная усталость. Если человек лишен совета и сочувствия в своей работе, то такое отношение отбивает любую охоту. Джон обещал, что когда мне действительно станет лучше, мы пригласим к нам в гости кузена Генри и Джулию. Но он сказал, что скорее разведет в своей наволочке фейерверк, чем допустит меня к этим экспансивным людям в таком состоянии.

Я хочу, чтобы мне стало лучше. Но мне нельзя думать об этом. Нельзя! Обои смотрят на меня, как будто знают о своем плохом воздействии! На них есть одна повторяющаяся деталь, где узор выпячивается, как согнутая шея и два луковичных глаза. Они как бы смотрят на вас снизу вверх. Меня, конечно, раздражает их наглость и назойливость. Сверху и снизу, со всех сторон они ползут на меня — эти абсурдные глаза, немигающие и пугающие.

А еще есть место, где два куска не сочетаются, и глаза съезжают вверх и вниз по линии — один выше другого. Я никогда не видела такой выразительности в неодушевленных предметах, хотя мы все прекрасно знаем, какими живыми они могут быть!

Я лежала без сна, увлеченная и напуганная пустыми стенами и обычной мебелью — словно ребенок, увидевший новую игрушку. Мне вспомнилось, как ласково мерцали ручки нашего большого старого шкафа, а одно из кресел походило на сильного друга. Я знала, что если какие-то вещи окажутся вдруг злыми и недобрыми, то мне надо лишь запрыгнуть на это кресло, и там меня никто не тронет.