Подтянув порванные, вернее, разрезанные джинсы, Инга побежала домой на пятый этаж. Дважды чуть не упала, путаясь в тряпках. Чтобы не закричать, ей пришлось кусать себя за опухшие от ударов губы.

На лестницах Инга никого не встретила, поэтому добралась до верха без свидетелей. Открывала двери несколько долгих минут. Во рту была кровь. Боль от промежности поднималась, росла, затопляла, рвала. Инга пыталась о ней не думать. Ее интересовали деньги и драгоценности.

Ворвавшись в квартиру, бросилась искать.

«Нет, ничего нет! Ничего!»

Наконец, нашла, причем там, где пару минут назад уже смотрела – и не один раз.

Все на месте. Они ничего не взяли.

Звонок телефона заставил ее закричать. Инга прижалась к шкафу спиной. Сотовый, выпавший из сумки и лежавший на ковре, добивался ее внимания. Он звонил и звонил.

Инга сказала себе, что не намерена прикасаться к нему. Она знала, кто на другом конце линии.

И все-таки ей пришлось взять трубку.

– Мой образцово-показательный урок, – сказал Соколов четким и ясным голосом. Он был трезв. – Пришла в себя, гадина?

Лицо Инги, опухшее от ударов и покрытое кровью, исказилось. Из-за изуродованных губ вырвался слабый сип.

– Я не слышу! – рявкнул Соколов.

– За что? – прошептала Инга.

– Я учу тебя уму-разуму, стерва. Кто, если не я, это сделает? За все надо платить, – сказал Соколов. – Разве тебе это незнакомо?

– Зачем же так?

– А как? Я хотел объяснить тебе это, чтобы ты поняла. И именно этим языком. Языком тела. Ты ведь шлюха. Говорят, это самый выразительный язык… – Соколов хохотал. – Может, если ты не поняла, повторить?

Инга молчала.

– Повторить?

– Нет. Пожалуйста. Не повторяй.