В сумерках, в середине часа собаки, она повернулась к нему в саду у бассейна.

- Мое время пришло, Ю Чин. Ребенок шевелится.

Ее отнесли в храм. Она лежала на кровати, смуглая женщина склонялась к ней, ухаживала, помогала. В храме горел единственный светильник из молочного гагата, сквозь его прозрачные стенки видны были огни свеч как пять маленьких лун. Джин почти не чувствовала боли. И подумала: "Я обязана этим Ю Чину, вероятно". И летели минуты, пока не наступил час кабана.

Она услышала, как царапаются в дверь храма. Священник открыл ее. Он заговорил негромко, произнес одно слово, он его часто произносил, и она знала, что оно означает "терпение". Сквозь открытую дверь ей виден был сад. Она видела маленькие круглые зеленые огоньки, десятки огоньков, как фонарики гномов.

Она сонно сказала:

- Мои маленькие лисы ждут. Пусть они войдут, Ю Чин.

- Еще нет, дочь моя.

Прошел час кабана. Прошла полночь. В храме царила полная тишина. Джин казалось, что весь храм ждет, даже немигающие огоньки пяти маленьких лун на алтаре тоже ждут. Она подумала: "Даже ребенок ждет... чего?"

И вдруг она почувствовала острую боль и закричала. Смуглая женщина крепко держала ее за руки, которыми она пыталась бить воздух. Священник позвал, и в зал вошли четверо крепких слуг. Они принесли сосуды в горячей водой и с водой, от которой не шел пар, и Джин решила, что в них вода холодная. Они не смотрели на нее и подходили отвернувшись.

Священник коснулся ее глаз, погладил по бокам, и боль ушла так же быстро, как появилась. Она видела, как слуги налили воду в древнюю тангскую купель и ускользнули, по-прежнему отворачиваясь, не глядя на нее.

Она не видела, как открылась дверь, но в храме оказалась лиса. Призрачная в тусклом свете храмовой лампады, она грациозно приблизилась... лисица, изящная, как женщина... с раскосыми глазами, зелеными и яркими, как бриллиант... лисица со ступеней, которую она назвала сестрой...