Размышляя над предстоящим годом каторжных работ, он пришел к выводу, что Гертруда скорее нуждается в сочувствии, нежели в осуждении, и тут его вывели из задумчивости шаги, хлопанье двери и появление Айвора Лльюэлина в лиловом халате.

— Привет, Бодкин! Конфетки есть?

Немного удивленный вопросом, Монти ответил, что нет.

— И пирога нету?

— Нету, к сожалению.

— Я бы съел даже сырный крекер, — тоскливо сказал Лльюэлин. У Монти не нашлось и его, и мистер Лльюэлин грузно опустился на кровать, словно только что узнал, что кинозвезда решила пересмотреть условия контракта.

— Я знал, что особо надеяться не на что, — сказал он. — Только что заходил к этой Миллер. Ни у кого ничего нет, а мне надо хорошо питаться! Помнишь, я тебе говорил: «Не женись на женщине, у которой есть дочь?» Могу повторить. Знаешь, что придумала моя падчерица? Посадить меня на диету!

— Не может быть!

— Может. Еще как может! Она говорит, я слишком толстый. Ты бы назвал меня толстым, Бодкин?

— Ни в коем случае. В меру упитанным — да.

— А она говорит, я жирный.

— Врезать бы ей как следует!

— Конечно, но кто на это решится?

— Да, вы правы. Это нелегко.

— Очень трудно. Ты когда-нибудь пытался врезать девице из колледжа?

— Нет.

— И не пробуй. Что ж, придется молча страдать. Ты помнишь, на обед был баварский крем?

— Да. Очень вкусный.

— Мне и попробовать не дали. А эти пирожки? Я на них только смотрел. Мне дают диетический хлеб. Ты его ел?