Приступы трудовой активности на Женю находили не часто. Обычно ближе к весне, и длились, большее, до середины лета.

Это внешняя стороны Жениной жизни — общественная, или дневная. Ночная, та, что была скрыта внутри, под тонкой кожей, крапленой рыжими пятнышками веснушек, и в печке Жениной головы — о ней не знали даже в Шестом отделении милиции.

Теперь о трансляторах.

Появлялись они всегда по одному, вечерами, часам, примерно, к шести. Друг друга никогда не приветствовали — казалось, просто не обращали друг на друга внимания. Как лунатики.

Шли тихо, молчком. Очень тихо. Хотя ясно было, что дорогу они не выбирали. Словно слышали некий зов, неслышный для обыкновенного уха, но для них — как ангельский голос или дьявольское насвистывание.

Было странно видеть, как рядом взбираются на забор пожилой человек в форме железнодорожника и длинный волосатый громила. Оба сопят, царапаются о шляпки гвоздей. Но не матерятся, лезут сосредоточенно. Или седой профессор с трещащим по швам портфельчиком и метрах в двух от него какая-нибудь испитая тетка

— в руке рыболовная сеть, в ней пустые бутылки, а на ногах грязное трико по колено.

Так они собирались. Не по-человечески странно.

Впрочем, смотреть на них все равно было некому. Кроме слепых фабричных окошек, абсолютно глухой стены, немого забора да сумасшедших городских облаков.

Потом они сходились в кружок и так стояли: молча, глаза уперев в землю. Стояли полчаса, час. Как завороженные. Молчали, не двигались, не шевелили губами. Глаза открыты, руки сцеплены, как замки.