Женя сначала мизинцем, потом краем воротника попытался спасти попавший в беду зрачок. Но простые средства не помогали. И не мудрено — когда ресница в фуражке и у нее расстегнута кобура, мизинец помощник неважный.
Гром, как капля чернил, стекал по канату вниз. Он уже пересек огромную смоляную надпись, протянувшуюся поперек стены. «Гаврилов — фашист и жадина» — было выведено аршинными буквами. Гром как раз закрывал фуражкой жирную шестирукую Ж. Пистолет он держал в зубах и походил сейчас на дворнягу, подобравшую обгорелую кость. В глазах стоял немой лай, фуражка ремешком цеплялась за подбородок.
И тут до Жени дошло, наконец. Он понял: как только этот подавившийся костью висельник сапогами коснется земли — всему конец. Ничего больше не будет. Ни Голоса, ни трансляторов. Ничего.
Боль проткнула его тупым острием гвоздя.
Дыхание будущей пустоты охолодило тело.
И Женя — Красное солнышко, рыжий, упрямый Женя — уже летел ракетой вперед, туда, к свисающей плети каната.
Он бежал ровнехонько вдоль стены, золотистые кольца пыли цеплялись ему за подошвы. Добежав до каната, он ухватил его крепко — прямо за размочаленную мотню. И не останавливаясь, побежал дальше. Канат в руке натянулся, стрела огромного маятника с гирькой, сработанной под милиционера, пошла скользить вдоль стены.
Выше, выше — пока рука удерживала канат. Потом эстафетную палочку перехватила инерция.
Маятник отмерял время. Стрела то взметывалась под самую крышу, то по закону иуды Ньютона, придуманному властям на погибель, набирала силу и камнем ухала вниз. Но и там, внизу у земли, летучее тело Грома не задерживалось ни на секунду.
Когда движение начинало гаснуть, Женя снова вступал в славную должность часовщика. Он подводил часы, оттягивая канат до предела, и все повторялось опять.
Железный кляп пистолета не давал Грому кричать. Сама качка его не пугала, на голову Гром был крепок. Но чтобы удерживаться на ходу, он все же вплелся в канат синей государственной нитью. Минут через пять полета, ворочая языком и потихоньку приразжимая зубы, ему удалось-таки переместить пистолет в щербатую половину рта. Рукоятка клином вошла в тесную челюстную расщелину, и теперь он мог подавать голос.