Горшков пополз к трапу, который стал валиться на него, в лицо ударила струя горько-соленой ледяной воды. Алексей не удержался на скользком настиле и покатился под койку. Там он сильно ударился головой о переборку, прижался к ней и, почувствовав свою полную беспомощность, заплакал, как плакал в детстве от незаслуженной обиды. Из-под койки его вышвырнуло на середину кубрика. Он с трудом поднялся на ноги, ухватился за крюк, на котором моталась «летучая мышь». Катер поставило поперек волны, и стало еще сильнее швырять с борта на борт. При одном особенно сильном рывке он очутился на своей нижней койке, ухватился за бортики, уперся ногами в спинку и умиротворенно вздохнул: до чего же он бестолковый человек, столько времени провалялся на мокром полу, набил себе синяков и шишек, в то время как салажонку известно, что в койке легче переносить любую качку.
Катер так же мотало из стороны в сторону, кружило в воронках, бросало то вверх, то вниз, но Горшкову показалось, что шторм стихает. Он с надеждой стал прислушиваться: не раздадутся ли шаги над головой, не донесется ли еще какой звук, подтверждающий, что старшину и моториста не смыло за борт. Но его слух воспринимал только голоса бури и гулкие удары волн. Нет, шторм не стихал. Горшков, изловчившись, соскользнул с койки и стал выжидать удобного момента, чтобы рывком преодолеть два метра, отделяющие его от трапа.
Неожиданно двери наверху трапа приоткрылись, в щель влетела струя ледяного ветра с роем снежинок. Затем между дверных створок показались мокрый сапог и красная от холода рука. Одна половинка дверцы распахнулась совсем, и в кубрик протиснулся старшина Асхатов. Увидев Горшкова, он что-то сказал, но Горшков не расслышал его слов. Дверца бесшумно захлопнулась под напором ветра. Старшина стащил со своей койки на пол пробковый матрас.