«Хочет плыть к берегу», — холодея, подумал матрос и закричал:

— Ты что, Ришат, с ума сошел? Да мы сразу окоченеем! И где еще берег! Потом — прибой! — Он с удивлением услышал свой хриплый голос.

— Молчи! Подсобишь мне. Не дрейфь, Алеха! — На лице Асхатова, распухшем от холода, мелькнуло что-то похожее на виноватую улыбку. Старшина стал на полу скатывать матрас, взял его под мышку, поднялся с колен. Опять улыбнулся и что-то сказал, но короткий миг затишья уже был погребен под грохотом и воем бури. Горшков все же понял по его губам:

— Держись! Матрас приготовь! И не высовывайся, пока… пока…

Горшков стал лихорадочно скатывать свой матрас, не понимая, зачем он это делает. Но он верил своему старшине, был рад, что тот жив, зашел к нему в кубрик и поручил ему работу. Видимо, очень важную, нужную работу. Старшина раньше служил на спасателе, и он-то уж знает, что надо делать в такой передряге.

— О, дьявол, вырывается! Я сейчас тебя… — шептал Алексей, скручивая жесткий матрас на мокром, скользком настиле. Матрас вырывался, полз под койку. Все же Горшкову удалось наконец свернуть его в трубку и, навалившись всем телом на трап, открыть двери. Матрас у него вырвали чьи-то руки. В лицо ударили брызги. Двери захлопнулись, он остался стоять, широко расставив ноги, держась за койку и все пытаясь понять, для какой цели старшина унес пробковые матрасы. Неожиданно пронзила страшная догадка: «Вдруг пробоина?» Но он тут же отогнал эту мысль: нет, не для пластыря понадобились матрасы. Да и как наложишь пластырь в такую бурю? Пробоины не могло быть: катер легко отыгрывается на волне, и в кубрике почти нет воды. Но тогда зачем старшине пробковые матрасы? Алексей весь обратился в слух, пытаясь сообразить, что там, на обледенелой палубе, делают его товарищи.